Даже искушённый в знании Сибири читатель найдёт здесь немало новой информации о жизни томского мещанства, мастеровых, мелких служащих, приисковиков, шулеров, циркачей, лошадников, поровших жён арапником и т.д. и т.п. Книга населена экзотической публикой плотно, как советская коммуналка. Русский, поляк, австрияк, китаец, черкес, цыган... кого только ни встретишь, ни увидишь здесь! Иногда – целой колонией, как «Томский Кавказ» на крутом склоне каньона, прорытого тогда ещё живой речкой Игуменкой, как китайский «Шанхай» с его особой жизнью и тайными опиумными плантациями на Ушайке.

В круге его внимания – люди яркие, исключительные, разнокалиберные по сюжетной значимости, по возрасту, роду занятий, по крови, жизненному опыту, по степени удачливости и художественной прорисованности. Цыган перевёл через Ушайку медведя по отмелям и чуть не был забит «шутливо» бросаемыми камнями.

Или: «Летним утром я был очень удивлён, увидев на нашей лавочке изысканное общество. Сидели там известные в околотке люди. Карманник Сися играл на гармошке, частушки пели две блатные девицы...».

И часики идут,
И маятник болтается,
И стрелочки бегут,
И всё, как полагается.

К обществу относились «жуликоватый подросток Дюдя», «Мишка Шмон, который всегда крутился возле взрослого ворья». Я тоже присел на лавочку... Приятно, что из других домов к нам посидеть на лавку идут...». А то, что это было отвлекающее прикрытие ограбления их же дома, он поймёт после свершившегося.

Автобиографический герой – из «младого незнакомого племени» первого городского поколения, все его предки – из крестьян. Это ему судьба готовила «собирать камни» коллективизации, индустриализации, репрессий, войн, восстановления хозяйства... ускорения, интенсификации и всех прочих ударных успехов социализма. Наблюдая, он, мысленно или зримо для нас, проводит через свою слободку пёструю вереницу неповторимых персонажей в их неповторимых обстоятельствах.

Солнце калило нас жаркими стрелами,
Дождь пулемётом строчил,
Буря и холод нас смелыми сделали,
Ветер нас петь научил.

С течением времени, со взрослением героя-рассказчика, экзотика все суровее и беднее, как камешки, вытащенные из воды.

«Что-то пугливое невидимое пробиралось по нашим закоулкам».

Бессильный страх, ночные аресты, жертвы репрессий.
Потом – война, жизнь «по течению»: безмыльные бани, суточные очереди за хлебом, «взрослое» самообеспечение «пацанов» и – смерти, смерти, смерти.

Коллекция сиротств, при всей базарной пестроте фигур и судеб, кажется, что на всех – взрослых и детей – был один общий знаменатель судьбы, одно «прокрустово ложе», по которому всех равняет жизнь: отцы все так или иначе гибнут, дети всех так или иначе – вечно гонимые, отверженные, с убогими усечёнными судьбами.

«Мне кажется, что за всеми авторскими «чудесами» – одна неизбывная жгучая, нежная, острая, ностальгическая тоска по крепкому роду, каким он мог быть, каким должен быть, по фамильному дому – надёжному «причалу» для любого потомка, не должного быть одиноким, тоска по ухоженным отеческим могилам» (Римма Колесникова).

»Жизнь томичей и всей Сибири во все времена сурова на расправу и быстра на забвение. Но в ней всё важно и ценно, потому что влияние на потомков и, как пепел предков, стучится в сердце.
Правильно, наверное, автор назвал эту свою повесть в рассказах «Томскими чудесами»: подлинно чудесен мир тот, который рядом... 
Автор мог бы с полным правом назвать книгу «Мой Томск», потому что здесь именно его родной, весёлый и страшный, бедный, грустный изначальный на всю жизнь, патриархальный город-дом» (Римма Колесникова).